Horse Lifes

Ролик закончился, я отключил проектор, зажег свет и стал ждать вердикта О'Хары.

– Скажи что-нибудь сам, – произнес он наконец, – если тебя не волнует, что успех уже у нас в кармане.

– Немного рано говорить об этом. – Но я все же был польщен его комплиментом.

– Как ты лично относишься к Сильве? – спросил О'Хара, вставая и выпрямляясь, приготовившись уходить.

– Она очень хорошо ездит верхом, – ответил я. – Я говорил ей об этом.

– Я надеюсь, ты не говорил, что она ездит так же хорошо, как мужчина.

Я засмеялся.

– Я не самоубийца.

– Она хорошо смотрится на экране.

Я кивнул.

– Ты был прав, она умеет играть. Знает, где находится камера. Профессиональна, слушает меня, снималась в сцене с обнаженной натурой крупным планом с холодной естественностью. Она амбициозна в разумных пределах, и я на цыпочках обхожу феминизм.

– Она нравится тебе?

– В этом нет необходимости.

– Нет, но это так?

Я улыбнулся.

– Если я скажу ей, что она мне нравится, она расквасит мне физиономию.

– Это не ответ.

– Ну да, она мне нравится. На самом деле очень нравится. Но она не хочет этого. Она хочет считаться хорошей актрисой. Каковой и является. Карусель, не правда ли?

– Она спит со мной, – сказал О'Хара. Несколько мгновений я стоял неподвижно, взглядом оценивая каменную твердость его лица и духа, понимая сексуальную притягательность власти, а потом произнес без чувства обиды:

– Хочешь сказать мне – руки прочь?

Он спокойно кивнул:

– Руки прочь.

– О'кей.

Больше он ничего не сказал. Это мало что меняло. Мы прошли наверх, чтобы посмотреть, насколько художник и его группа продвинулись в смене декораций. Им предстояло разобрать следственный кабинет и в той же комнате соорудить нечто похожее на столовую Лондонского литературного клуба.

Несколько стен наверху были еще раньше разобраны, и теперь крышу поддерживали стальные подпорки. Большая часть потолка тоже была удалена, чтобы разместить верхнюю подсветку и камеры. Владелец дома согревал душу своим увеличившимся банковским счетом, веря, что балки и штукатурка позже восстановятся сами собой.

Столовая пока находилась в зачаточном состоянии, но к нашему возвращению из Хантингдона должна была быть готова – столы, официанты, ростбиф на тарелках.

О'Хара сказал:

– Я видел Монкриффа нынче утром в коридоре отеля после того, как вы вернулись с моря. Невероятно, но он напевал. Он сказал, что ему явилось откровение и что ты посылаешь Зигги привезти из Норвегии табун диких коней. Скажи, что это неправда.

Я рассмеялся.

– Это правда. Лошади викингов. Если у нас будет десять или двенадцать лошадей, мы сможем представить их так, словно их пятьдесят. Я пошлю Зигги вместе с агентом на поиски. Они наймут транспорт для перевозки лошадей в Бергене.

– Но разве не дешевле будет, – рассудительно спросил О'Хара, – использовать местных диких лошадей?

– Во-первых, – ответил я, – здесь их нет. Во-вторых, настоящие норвежские лошади найдут достойное отражение в рекламе.

О'Хара проложил себе дорогу сквозь шаткие обрывки декораций и остановился у высокого окна, за которым открывался серо-зеленый пейзаж Хита. Неожиданно он обернулся; против света я не видел выражения его лица.