Horse Lifes

Однако прошла еще целая вечность, пока мы выбрались на берег. Хотя шторм прекратился, огромные валы с грохотом катились на песчаную отмель, бурля и вскипая пенистыми барашками. Каждый раз, когда мы уже, казалось, крепко стояли на ногах, обратная волна подхватывала нас и тащила в море, покуда не поспевала новая и не волокла обратно к берегу. Мы ударялись головой о бочку и друг о друга, кувыркались, как клоуны в цирке, глотали горько-соленую воду. Раз десять нас почти совсем выносило на берег и снова утягивало в море; наконец мы поняли: нам мешает добрая наша спасительница — бочка. Когда в следующий раз нас смыло волной в море, мы выскользнули из веревочных петель и забарахтались на волнах, держась только взмахами рук. Секунду-другую мы были без движения, но вот набежала новая волна, и мы опять устремились к берегу. Очутившись в хаосе клокочущей воды, мы с Пэтом отдались на волю судьбы. Без бочки я чувствовал себя совсем беспомощным. Бурливая, грохочущая вода волокла меня лицом вниз по песчаному дну. Я попытался перевернуться, чувствуя, что волна теряет напор. Вот она покатилась вспять, и я остался лежать на песке. Напрягши последние силы, я пополз прочь, подальше от коварной стихии. Я полз еле-еле, чувствуя боль в каждой клеточке моего тела. Добравшись до сухого, я распластался на мягком песке, вытянувшись во весь рост.

Но беспокойство не покидало меня. Надо было сделать что-то еще. Вряд ли понимая, что делаю, я приподнял голову и оглянулся: Пэт медленно подползал ко мне. Вот он совсем рядом, растянулся, как и я, на песке. Меня охватила блаженная истома, какой я никогда прежде не испытывал. Я почувствовал, как рука Пэта коснулась меня, и в тот же миг я забылся глубоким сном.

Разбудило меня солнце и тишина. После оглушающего рева волн, который преследовал и во сне, тишина показалась чем-то странным и даже противоестественным.

Волны набегали на песок с тихим шуршанием, которое прерывалось на миг, пока волна переводила дух перед обратным бегом. Я поднял голову и увидел огромный песчаный пляж. В одном его конце вода у самого берега была усеяна скалами, облепленными водорослями. На одной скале я увидел Пэта: он нагнулся низко к воде, что-то высматривая. За мной возвышались поросшие травой дюны. Песок был белый, как мраморный. И вся картина была такая мирная, такая незыблемая, что после пережитого ночью ужаса я буквально захлебнулся от восторга.

Я еле-еле поднялся на ноги: ныло все тело, все суставы. Я поковылял к Пэту и вскоре почувствовал, что боль с каждым шагом утихает. Подойдя ближе, я увидел, что Пэт смотрит на меня и смеется. Ничего удивительного: я шел враскорячку, как огромная дикая утка, не привыкшая к ходьбе. Мои суставы потеряли подвижность, как у древнего старика. С того дня я никогда не смеялся больше над нашими стариками, которые, ковыляя, выходили на инишронскую пристань погреть старые кости на солнышке.

Пэт сказал мне, что он проснулся полчаса назад.

— Я тоже сначала не мог двинуть ни рукой, ни ногой, — сказал он. — Это скоро пройдет. Ах, Дэнни, как все-таки прекрасна жизнь!

Подол рубахи у него был полон моллюсков. Но мы не стали их есть, несмотря на голод: такие они были холодные и неаппетитные на вид. Пэт пустил их обратно в воду, и они дружно забулькали, радуясь освобождению.

Море лежало спокойное, серо-голубое, как выцветший ситец. Вдали тянулась гладкая полоса течения. По ней плыл парусник, который казался птицей, потому что границы между морем и небом нельзя было различить. Судя по солнцу, было часов около восьми утра. Мы с Пэтом подумали, нет ли поблизости дома, где горел бы очаг, вкусно пахло хлебом, где нас угостили бы молоком, дали сухую одежду и откуда можно было бы сообщить на Инишрон, что мы живы.

— Наши, конечно, думают, что мы утонули. Ведь полиция Клифдена уже наверняка сообщила на Инишрон, что мы до них не добрались.

Хотя нас тревожила судьба наших спутников, мы до сих пор не обмолвились о них ни словом. И тут я рассказал Пэту о своих подозрениях: никакие они не полицейские, а сообщники Майка Коффи. Мои слова как громом поразили Пэта. Разговаривая, мы не заметили, как вышли на траву. Повернувшись к морю, Пэт угрюмо проговорил: