Horse Lifes

– Лобский, постарайтесь перевернуться на бок! – крикнул я.

Он ухватился рукой за торчащий из болота корень, изогнутый дугой, и попытался подтянуть к нему тело. Крокодил, свирепея оттого, что так долго не может справиться с добычей, принялся размахивать во все стороны хвостом. От тяжелых ударов вокруг вскипела вода. Вспышки молний на долю секунды вырывали из тьмы длинное, покрытое трещинами и шишками тело, узкую голову и впившиеся в рюкзак зубы. Ломая ноги на подводных корнях, я проталкивал себя к чудовищу. Шаг. Еще шаг. Еще! Я должен подойти к нему как можно ближе, чтобы ударить наверняка. Хвост, словно шиповатая булава, пронесся у моего лица, но я успел пригнуться, пропустив его над собой. И тут вдруг крокодил отпустил рюкзак и, резко мотнув треугольной башкой, хлопнул челюстями перед моей рукой, которой я сжимал мачете. У меня уже не было времени на раздумья. Вторая попытка крокодила оттяпать мне руку наверняка будет удачной. Я схватился за рукоятку двумя руками, вскинул мачете над головой и со всей дури загнал его в рифленое черное тело, как раз между передних лап. Крокодил снова дернул головой, показал мне свою верхнюю челюсть, и оголенные зубы гвоздями прошлись по рукаву, царапая и разрывая ткань.

Я отдернул руки. Чудовище медленно погружалось в жижу, слабо, будто лениво, двигая хвостом. Крот, издавая утробные звуки – «гы-гы, гы-гы» – пятился к дереву, судорожно хватаясь руками за корни.

– Вы что ж это? Рюкзаком больше жизни дорожите? – крикнул я, не без труда закидывая на плечо лямку, на которой висели килограммы грязи.

– Вы уверены, что он мертв? – пролепетал Крот, выползая на корни и подтягивая к животу колени.

– Не знаю. Пощупайте у него пульс… Из-за вас я чуть не лишился руки.

– Да, конечно, это ужасно… Но мой рюкзак… там еда… я совсем потерял голову от страха… Как вы думаете, здесь много этих тварей?

– Пойдемте, Лобский, – мрачным голосом произнес я. – И чем быстрее, тем лучше. На труп обязательно сползутся его сородичи.

– Я понял… я понял, – забормотал он, опуская ноги в жижу с таким выражением на лице, словно засовывал их в пасть крокодилу.

Гроза, кажется, достигла кульминации. Нам на головы обрушился настоящий водопад. Оглушительные разряды заставляли нас кричать, чтобы услышать друг друга. Черная вода вокруг нас пузырилась, кипела, словно в ней бесновались все тропические гады планеты. Я чувствовал, что невольно начинаю втягивать живот и напрягать ягодицы. Омерзительное чувство охватило меня, едва я представил, как пиявки и болотные черви пытаются проникнуть внутрь моего тела. И это называется Игрой? И в этом – ее смысл? Гениально! Но обратного пути нет. Тот, кто это придумал, заставил меня забыть про условности. Я уже всерьез боролся за жизнь – без поблажек, без скидок и льгот. Стиснуть зубы и терпеть! Идти вперед, только вперед, во мрак болот, в самую омерзительную клоаку, в гнездовья тварей, которые вызывают у человека омерзение и панический страх. И все это во благо зрителей. Им надоело игровое кино. Им наскучили актеры. Они хотят видеть настоящие страдания, а не игру; живую кровь, а не кетчуп; горькие слезы, а не глицерин из пипетки. Что ж, получайте, смотрите, наслаждайтесь… Чем хуже нам и мягче будет диван под задницей зрителя, тем круче эффект, которого так добивается продюсер! Может, между деревьями притаились операторы, и они снимают мое черное от болотной жижи лицо, мой разодранный зубами крокодила рукав, мой перекошенный от мучений рот? В чем же притягательная сила человеческих страданий? Почему людям так интересно смотреть на то, как другие люди корчатся в муках? Может, потому, что хотят узнать, где предел человеческой терпимости и выносливости? Чтобы увидеть самое страшное, что может быть в этой земной жизни, и перестать бояться?