Horse Lifes

– У тебя есть лампа или свечка?

Она засмеялась, и Нимми почувствовал ее руки, скользившие по телу.

– А ты разве не можешь видеть в темноте? Я могу.

– Нет. Прошу тебя… Как ты можешь? Она отдернула руки.

– Что могу?

– Видеть в темноте.

– Я ведь из джинов, ты знаешь. Кое-кто из нас это умеет. Хотя не по-настоящему. Просто я знаю, где нахожусь. Но я вижу и ореол вокруг тебя. Ты один из нас.

– Из кого – из вас?

– Ты джин с ореолом.

– Я не… – он запнулся, услышав в темноте, как зашуршала ее юбка, потом стук кремня о кресало и увидел вспыхнувшую искру. Искра блеснула еще несколько раз, после чего Эдрия раздула трут и запалила сальный фитиль. Нимми слегка расслабился. Она сняла с полки две глиняные кружки и повернула кран одного из бочонков.

– Давай пропустим по стаканчику вишневого вина.

– В общем-то я не испытываю жажды.

– Да не в жажде дело, глупый. Это для того, чтобы запьянеть.

– Я не испытываю к этому склонности.

Она вручила ему кружку и присела на солому.

– Моя г'тара…

– Ах да, в самом деле. Подожди. Я принесу ее.

Пока Эдрии не было, Нимми, нервничая, сделал глоток вина. Оно было крепким и сладким, пахло смолой, и он тут же расслабился. Эдрия вернулась с его г'тарой, но, когда он потянулся за ней, отвела руку.

– Ты должен сыграть для меня. Он вздохнул.

– Хорошо. Но только один раз. Что тебе сыграть?

– «Налей мне, брат, еще одну, а потом пойдем ко дну». Нимми наполнил кружку и протянул ей.

– Да это же название песни, глупый.

– Я ее не знаю.

– Ну просто сыграй что-нибудь, – Эдрия шлепнулась на солому. При свете свечи он видел, что под юбочкой у нее не было никакой одежды. Но что-то показалось ему странным. Он видел девочек в этом виде, только когда был ребенком, но такого не мог припомнить. Он посмотрел на нее, на г'тару, на кружку с вином, которую держал в руке, на свечу. Допив вино, он снова наполнил кружку.

– Сыграй какую-нибудь любовную песню.

Нимми сделал еще один глоток, отставил кружку и начал настраивать струны. Он не знал ни одной любовной песни и поэтому запел начальные строки четвертой эклоги Вергилия, которые сам положил на музыку. Когда он дошел до слов о страданиях Девственницы, Эдрия легонько выдохнула, затушив тем не менее вздохом свечу, стоявшую в шести футах от них. Чернозуб испуганно остановился.

– Налей еще вина и иди сюда.

Нимми услышал, как плеснулось вино в чашках, и только тогда понял, что сам наливает его.

– Выпей, – сказала она.

– Как мне отсюда выбраться?

– Тебе придется найти замочную скважину. А она очень маленькая.

Чернозуб стал шарить около дверей.

– Вот сюда, – Эдрия дернула его за рукав, и он успел отпить вина прежде, чем разлил его, после чего оказался распростертым рядом с ней в темноте.

– Где ключ?

– Прямо здесь, – она схватила то, что стиснула в руках при первой их встрече. Он не испытывал желания сопротивляться.

Они прижались друг к другу, но после неловких стараний он сказал:

– Не входит!

– Знаю. Хирург сделал мне так, что ничего не получится, но все равно приятно, не правда ли?

– Не очень.

Она всхлипнула.

– Я тебе не нравлюсь!

– Нет, нравишься, но все равно не входит.

– Все будет хорошо, – фыркнула она и, шурша соломой, опустилась пониже.

После истории с Торрильдо в подвале Чернозуб уже не испытывал такого изумления. Опьянев, он боялся лишь, что сейчас из чулана с метлами вылетит кардинал Коричневый Пони и заорет: «Ага! Попались!» Но ничего подобного не случилось.

Когда он, расставшись с невинностью, вылез из амбара, улыбающаяся Эдрия (semper virgo), крутя в руках его четки, с сеновала смотрела, как он залезал в карету и устраивался на подстилке. Выражение «противно натуре» продолжало со всей болезненностью напоминать о себе. Никогда еще он не был таким пьяным.