Horse Lifes

– Похоже, что между нами обитает божественное создание, – добродушно улыбнулся папа.

– Божественному созданию полагается молчать, – услышал Нимми свой голос, и до него донесся довольный смешок кугуара. Создание было в игривом настроении.

– Если ты не возражаешь, тебе придется еще какое-то время работать с кардиналом Коричневым Пони, – сказал кугуар, возвращаясь к облику старого чернокожего с облаком белых волос.

– Я удивлен, что он по-прежнему хочет видеть меня рядом, – снова услышал Нимми свой голос.

– Почему, по-твоему, среди всех переводчиков он выбрал именно тебя в личные секретари?

– Я и сам этому удивлялся, Святой Отец. Я могу лишь предположить, что он испытывает склонность к соплеменникам своей неизвестной матери и старается почаще общаться с ними. Во мне течет их кровь.

– То есть этническое покровительство? Ты в самом деле так думаешь?

– В противном случае приходится предположить, что он увидел во мне какие-то особые достоинства и таланты, продуманно оценив которые, он и выбрал меня, несмотря на мою непокорность. Но я не могу, Святой Отец, считать, что так оно и было. В любом случае он увидел во мне то, чем я не обладаю.

– Иными словами, ты просто бедный грешник, который глубоко любит Бога, но не может ему предложить ничего из своих талантов.

Чернозуб поежился. Он бессознательно скрылся за маской униженности, но кугуар в лице Спеклберда-Петра поднес к нему зеркало и заставил посмотреться в него. Оправившись после секундного замешательства, Чернозуб ответил на этот сарказм:

– Ладно, давайте признаем, что я гениальный знаток языков Кочевников, что это я лично изобрел для них новый алфавит, который, как мне говорили, употребляют даже в покоях Святого Престола. И не только. Я умею обороняться, понял многое из тех дел, что мой хозяин имеет с Кочевниками и куда мы держим путь. Так что его выбор был довольно обоснованным. Кроме того, я научился убивать людей.

– Ты должен уклоняться от жестокого насилия, сын мой, – , сказал старый горный лев.

– А также не желать осляти ближнего своего, Святой Отец. Папа от души рассмеялся.

– Порой ты просыпаешься, Нимми. Я вижу, что у тебя в самом деле есть склонность к размышлениям. Вздохнув, Чернозуб опустил голову.

– Я могу вернуться в стан мирян и по-прежнему работать для кардинала, Святой Отец. Для того, чтобы мыслить, мне не обязательно быть монахом.

– В твоем случае я думаю, что это не так, – возразил Спеклберд. – Кардинал Коричневый Пони выбрал тебя потому, что ты монах, Нимми, настоящий монах со склонностью к размышлениям. Как ты думаешь, почему он, богатый и влиятельный человек, подружился со мной, нищим отшельником, спящим на изодранном тюфяке, многократно осужденным священником, лишенным прихода, которому несколько лет запрещалось даже подходить к алтарю в валанских церквях? Твой хозяин хотел получше разобраться в таких людях, как мы с тобой, Нимми. В нас он видит надежду, ибо улавливает, что мы другие, и понимание этого вызывает в нем не презрение, а любопытство. Если ты на самом деле не религиозен, то почему он выбрал тебя? Ведь о делах Секретариата знают меньше тебя разве что три человека. Я понимаю его. Он старается уяснить, что это такое – познать Бога.

– Поскольку вы непогрешимы, я сдаюсь. В противном случае я бы сказал, что он сделал ошибку, поскольку я считаюсь – вернее, считался – очень плохим монахом.

– Ты взвалил на себя кучу ослиного дерьма. Если ты так считаешь, то твое дело каяться, а не судить. Это не твое дело.

– Я влюблен в «привидение», в девушку-джина, Святой Отец.

– Поэтому ты и хочешь стать мирянином?

– На первых порах хотел не из-за этого, – Чернозуб вздохнул. – Но теперь, может быть, частично и поэтому.